На главную Обратная связь
На главную
Последние новости
Русский Берлин или "русское в Берлине"? О конференции "Русский
  Берлин: 1920 - 1945 гг." Москва, 16 - 18 декабря 2002 г.
« Хроника »
М.А. Васильева

       Феномен "берлинского периода" русской эмиграции уже давно стал предметом внимательного изучения. Состав русской эмиграции, политическая ситуация тех лет, тесное переплетение культур "метрополии" и "изгнания" делают русский Берлин абсолютно специфическим явлением нашей культуры. Однако еще до недавнего времени наиболее значительные исследования о русской эмиграции в Германии выходили за рубежом. Это прежде всего книга "Русский Берлин" Л. Флейшмана, Р. Хьюза и О. Раевской-Хьюз (Париж, 1983), хроника Карла Шлегеля "Chronik russischen Lebens in Deutchland 1918-1941 (Berlin, 1999) . Собственно, с книги "Русский Берлин" географическое понятие начинает звучать как специальный термин. Прошедшая в Москве (16-18 декабря 2002 г.) конференция "Русский Берлин: 1920-1945 гг." под эгидой Библиотеки-фонда "Русское Зарубежье"* - это своеобразное возвращение к поставленной некогда задаче научного изучения русского Берлина и одновременно ее обновление. Именно сегодня тема, заявленная некогда ведущими зарубежными исследователями, получила в России большой исследовательский отклик. Это подтвердило большое количество исследователей из России. В тоже время конференция обрела широкий международный масштаб. С докладами выступили исследователи из Москвы, Санкт-Петербурга, Екатеринбурга, Твери, Берлина, Бохума, Франкфурта (Одер), Галле, Риги, Нью-Йорка, Стэнфорда, Парижа, Иерусалима, Милана. Несмотря на то, что это были участники, работающие в разных странах и принадлежащие к различным научным традициям, конференция собрала исследователей близких по духу, что обеспечило живой диалог. Во многом этот диалог был вызван не только близостью проблематики, но и новизной используемых материалов и изучаемых фактов.

       Несмотря на название доклада Карла Шлегеля "Топография Русского Берлина", задавшего камертон конференции, общее ее направление преодолело чисто топографический характер, трансформировавшись в конференцию как текст. К. Шлегель первый раздвинул рамки чисто топографического прочтения, придав проблеме эмиграции глобальный характер: "До сего дня, -- сообщил он в докладе, -- Русский Берлин, Русский Париж рассматриваются под углом зрения национальной истории и культуры. Но многое говорит в пользу того, что русскую эмиграцию и диаспору следует рассматривать как раннего предшественника обширной диаспоры богатого насилием ХХ столетия, в своем роде насильственной стороны глобализации, обобщения бродячего существования и возникновения транснациональных и смешанных культур. Человек без гражданства, беженец, эмигрант, апатрид - это только обозначения секулярного образа ХХ века".

       Как ни трагична в своей основе эмиграция, явление Русского Берлина оставило ярчайший след не только в истории русской, но и немецкой культуры. Небывалый расцвет периодических изданий, образование большого количества литературных групп; расцвет русской философии на фоне новаторского прорыва немецкой философской мысли и как предыстория этого - драматические события, связанные с изгнанием интеллигенции из России - знаменитым "философским пароходом"; постоянно меняющаяся политическая ситуация на протяжении четверти века; вторая мировая война, поставившая остро вопрос о политической ориентации эмигрантов из России и, наконец, ее завершение, поставившее точку в периоде "первой волны" русской эмиграции в Берлине... Все эти уже известные нам опознавательные знаки придают "берлинскому периоду" русского зарубежья необычайную подвижность, многоликость и в то же время проявляет наиболее яркие черты русской эмиграции как таковой. В то же время конференция постоянно проверяла, ставила под сомнение устойчивые, казалось бы, сформировавшиеся понятия вокруг Русского Берлина.

       Прежде всего, это коснулось проблемы "двойной жизни" целой части русской интеллигенции, что означало интенсивный диалог метрополии и эмиграции. Это проявилось в сменовеховской идеологии, издании газеты "Накануне", провозгласившей курс на сближение русской интеллигенции с советской властью (доклад Александра Галушкина "Рука Отечества: к истории газеты "Накануне"); в деятельности Эриха Голлербаха (доклад Евгения Голлербаха "Амуры и зефиры как агенты влияния: Культурная информация из советской России"); в общем настрое участников "философского парохода", ставших своеобразной "внутренней эмиграцией", так и не вписавшейся в эмигрантскую общественную жизнь (доклад Лазаря Флейшмана "Русский Берлин и высланные из Советской России"). Дополнением к докладу Флейшмана стало выступление Владимира Макарова "Изгнание русских мыслителей в Германию", построенное на новых архивных документах ЦА ФСБ. Тема "философского парохода" получила продолжение в докладах заседания, посвященного судьбам русских философов в Германии. Трактовка Николая Плотникова (Бохум) проблемы "общего языка" немецкой и русской философии как своеобразной несостоявшейся встречи, (Берлин - "духовная пустыня"), получила подспудное опровержение в докладах Владимира Янсена (Галле) и Анны Резниченко (Москва), посвященных Д. Чижевскому, ученому, наиболее активно интегрировавшемуся в зарубежную среду ученых а также ректору Русского научного института в Берлине С. Франку, для которого берлинский период стал одним из наиболее плодотворных.

       Об организациях или институтах, связанных с их жизнью и работой русской диаспоры были также доклады Даниила Цыганкова "Русский научный институт в Берлине и Антикоминтерн (1930-1938 гг.)", Владимира Белоуса, "О плане издания "Вестника всех искусств" берлинскими "Скифами"", Елены Обатниной, "История сожжения одной книги (скандал вокруг брошюры Л. Шестова "Что такое большевизм")", Евгении Ивановой, "Первые шаги издательства YMCA-Press", Андрея Серкова. "Масонская ложа "Великий Свет Севера" и русские писатели (1922-1933)", Ярослава Леонтьева и Марии-Кристины Гальмарини. "Деятельность берлинских комитетов помощи русским политзаключенным" и многие другие.

       Особого упоминания заслуживают доклады, непосредственно связанные с отдельными именами в литературе: Тани Чеботаревой "Берлин Ремизова. К постановке проблемы художественной функции ремизовских альбомов", Моники Спивак: "Берлинский след в московском творчестве Андрея Белого", Владимира Хазана: "Берлинские импульсы романа В. Жаботинского "Самсон Назорей"", Константин Азадовский "Русский в Берлине и Копенгагене: Михаил Сукенников". На новых материалах построили доклады об истории своих семей Евгений Пастернак ("Семья Пастернаков в Берлине") и Никита Струве ("Русский Берлин в 1922 г. по письмам Глеба Струве к брату").

       Судьба русской эмиграции периода Второй мировой войны, сложившись по-разному в каждом отдельном случае, в каждой отдельно взятой биографии, в целом исполнена драматизма. Многие оказались в Германии поневоле: Раиса Блох, Михаил Горлин, Александр Кулишер, Симон Дубнов были схвачены немцами в Париже или Риге, депортированы или убиты. Многие нашли свою смерть в концентрационных лагерях. Многие были интернированы после войны, например, художник Масютин, разработавший отдельные важные элементы для нового здания советского посольства. Другие были репатриированы: генерал Краснов, Тимофеев-Ресовский... О последнем этапе "первый волны" русской эмиграции в Берлине - доклады Алексея Антошина "Берлинская группа НТС на заключительном этапе Второй мировой войны", Т. Ульянкиной: ""Дикая историческая полоса". Русские ученые в лагерях ди-пи в Германии".

       Остается последний вопрос: насколько правомерно употребление словосочетания "Русский Берлин" сейчас, когда на конференции были поставлены под сомнение как традиционно используемый образ "второй родины" (территория, на которой находились высланные из России, была не родиной, а скорее началом общего состояния тотального изгнания), так и устойчивое сочетание "диалог культур" (в "берлинском периоде" русского зарубежья было также много отторжения, непонимания, несовпадения , -- вспомним набоковский "Дар"). И все же опыт конференции открыл новый образ: не столько "Русский Берлин" как устойчивый научный, топографический, исторический монолит, сколько "русское в Берлине": подвижная, изменчивая фактура, ставшая предметом детального научного анализа, - множество судеб, отдельные события и факты, из которых и складывается в конечном счете реальная история.

« Назад | Далее » 

Наши издания
Наша история
Наши сотрудники
Наши партнеры
Гостевая книга
Контактная информация
Powered by ©
return_links($n); ?>